Роберт Мазервелл

Роберт Мазервелл / Robert Motherwell (1915–1991)

Интеллектуал, который заставил абстракцию помнить

Роберт Мазервелл оказался в центре нью-йоркской школы почти парадоксальным образом. Среди художников, которых привыкли представлять людьми жеста, инстинкта и огромного холста, он был человеком университетов, философии, французской литературы и книг. Прежде чем окончательно стать художником, Мазервелл учился в Стэнфорде и Гарварде, занимался эстетикой, а в Колумбийском университете попал к историку искусства Мейеру Шапиро. Именно Шапиро подтолкнул его перестать рассматривать живопись как побочное занятие и выбрать её профессией.

Мазервелл родился в 1915 году в Абердине, штат Вашингтон, но вырос главным образом в Калифорнии. Рисовать он начал рано: уже в одиннадцать лет получил стипендию Otis Art Institute. Однако семейный маршрут вёл его сначала к серьёзному образованию. В Стэнфорде он изучал философию и современную французскую литературу, затем продолжил философские занятия в Гарварде. Европейская культура для него никогда не была внешней декорацией: Бодлер, Малларме, французский модернизм и европейская политическая история остались внутри его живописи на всю жизнь.

В 1940 году он поселился в Нью-Йорке. Через Шапиро познакомился с европейскими художниками, оказавшимися в Америке из-за войны, а поездка в Мексику с Роберто Маттой в 1941 году приблизила его к сюрреалистическому автоматизму — идее, что рука может начать работу раньше, чем сознание успеет всё проконтролировать. Но Мазервелл никогда не был сторонником чистой случайности. Автоматический жест давал ему исходный материал, а дальше вступали в действие отбор, структура и интеллект.

Очень важным для него оказался коллаж. В 1943 году Пегги Гуггенхайм предложила ему участвовать в выставке коллажей. До этого он почти не работал в этой технике, но неожиданно нашёл в ней собственный язык: разорванная бумага, печатный текст, цветное пятно и след руки могли существовать одновременно. Позже Мазервелл вспоминал, что именно здесь почувствовал свою художественную идентичность.

К середине 1940-х он уже входил в круг Поллока, де Кунинга, Ротко и Ньюмана и стал не только художником, но и одним из главных интеллектуальных голосов нового американского искусства. Он редактировал серию Documents of Modern Art, писал и преподавал. Если Поллок показал, что картина может быть событием, то Мазервелл постоянно напоминал: событие ещё должно иметь внутреннюю необходимость.

Главная тема его искусства возникла из события, свидетелем которого он непосредственно не был. В 1937 году молодой Мазервелл слышал выступление Андре Мальро о Гражданской войне в Испании. Трагедия Испанской республики стала для него образом утраченной свободы, к которому он возвращался десятилетиями.

В 1948–1949 годах появился мотив, из которого вырос цикл Elegies to the Spanish Republic — «Элегии Испанской республике». Более ста картин строятся на удивительно ограниченном словаре: тяжёлые чёрные овалы, вертикали, белое пространство, иногда охра или синий. Формы повторяются, но никогда буквально. То они похожи на архитектуру, то на траурный ритм, то на тела, то на печатные знаки неизвестного алфавита.

Сам Мазервелл называл «Элегии» погребальной песней и личным напоминанием о том, что страшная смерть произошла и не должна быть забыта. В этом и заключается странная сила цикла. Картины ничего не иллюстрируют: в них нет солдат, разрушенных городов или флагов. Но политическая и человеческая память существует в самом ритме чёрного и белого.

При этом Мазервелл не стал художником одной формулы. В серии Open, начатой в конце 1960-х, всё почти противоположно «Элегиям»: большие спокойные цветовые поля и несколько тонких линий, напоминающих незамкнутую дверь или окно. После тяжёлой трагической риторики «Элегий» здесь появляется пространство, тишина и возможность выхода.

Он умер в 1991 году. К этому времени Мазервелл давно считался одним из ключевых представителей абстрактного экспрессионизма, но его особое место внутри движения осталось неизменным. Он был художником, который не видел противоречия между мыслью и жестом.

У Поллока движение руки могло стать картиной. У Ротко цвет превращался в переживание. У Мазервелла абстракция получила ещё одну способность — память.

Он убрал из картины рассказ, но оставил то, ради чего рассказ существует.

Не событие — а невозможность его забыть.